Виталий Волобуев (g_gumbert) wrote,
Виталий Волобуев
g_gumbert

Categories:

Сергей Жмакин. Расстрельная команда

О нём я как-то рассказывал. Это мой однокурсник из Кургана. Всё-таки он ушёл из чиновников и теперь работает в частной фирме. Видно творческим людям противопоказана чиновничья работа.

Недавно он прислал рассказ. Думаю, надо познакомить с его творчеством и своего читателя.



СЕРГЕЙ ЖМАКИН

РАССТРЕЛЬНАЯ КОМАНДА
Рассказ

Генриха Иоганновича Шульца за спиной на заводе звали «Гена-инквизитор» или «Гена-палач». Про инквизитора — это как-то не по-русски, заумно, наверняка придумка начитанной технической интеллигенции. А вот для простого народа, который у станка за копейки горбатится, слово «палач» гораздо понятнее — в самую точку.

Когда Гена-палач шагал по длинному коридору заводоуправления — обязательно в расстегнутом пиджаке (потому что так его отвисшее пузо менее заметно), вразвалочку, на коротких, под букву «икс» ногах — то лучше успеть юркнуть в какой-нибудь кабинет или развернуться назад. Если бы Шульц шел один, то проскользнуть мимо него легко, не такой уж он толстый, но проблема в том, что его всегда сопровождают двое охранников, а этим молодцам при всяком удобном случае надо показать, что они не зря хозяйский хлеб едят. Петров однажды попался навстречу и едва увернулся от мощного плеча, втершись в cтенку, иначе лежать бы ему на полу, а отряд ушел бы надменно вперед, не заметив потери бойца.

Старик Данилыч по простоте душевной как-то было шагнул к Шульцу руку пожать да посоветоваться, как обычно с прежним начальством доводилось делать с обоюдным уважением, но незаметно и профессионально острый локоть так шибанул ему под ребро, что он долго еще в коридоре не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Данилыч — калач тертый, фронтовик с боевыми медалями, после войны дослужился на заводе до заместителя главного инженера, ветеран еще в здравом уме, мужик он суетной, неравнодушный, правду-матку запросто может не вовремя сморозить, за что прежнее начальство его побаивалось — а тут и он тоже присмирел, призадумался. Рассказывая Петрову об инциденте, Данилыч шептал с оглядкой, в изумлении округлив глаза:

— Вовка, ты не поверишь, у них пистолеты за пазухой, эти шлепнут и фамилии не спросят.


Расстрелы начались сразу, как только неизвестные доселе ребята из Мусохранска купили танковый завод в Елабинске. В Мусохранске они владели агрегатным заводишком да по России нахватали заводов — где комбайновый прикупили, где тракторный, где литейный, где свечной. А тут выиграли тендер на покупку аж танкового, который когда-то в период всеобщей приватизации был так усердно приватизирован, что государство осталось без единой акции. Спохватились в Москве, что глупость сотворили, отдав в частные руки стратегическое, оборонное предприятие, да уж поздно. Да и по фигу всем.

Сначала мусохранцы расстреляли всю верхушку. В живых остались только трое из восемнадцати директоров: генеральный, исполнительный и технический. Генеральный проявил незаурядную дипломатичность и ему сохранили жизнь, сделали советником. Без исполнительного, отвечающего за производство, и технического обойтись, особенно на первых порах, было невозможно — танк это тебе не комбайн, в нем винтиков-шпунтиков в тысячу раз больше да еще пушка с пулеметами в придачу.

Командовал расстрелами Гена-палач, первый заместитель нового генерального. Раз в месяц он наведывался из Мусохранска проверить, как идут затеянные им управленческие реформы и оптимизация численности. Каждое утро Петров открывал в компьютере папку с приговорами, ежедневно обновляемую в заводской сети, — с жадным, первобытным любопытством, с каким когда-то люди торопились на городскую площадь, чтобы поглазеть, как беспощадная гильотина отсекает человеческие головы. Иногда, видя знакомую фамилию, он сидел потрясенный: этого-то за что? Иногда в списке оказывался человек, на которого он зла не держал, но испытывал неприязнь, с напрягом решая с ним рабочие вопросы, и Петрова невольно охватывало животное, мстительное чувство: давно пора!

«Вот и меня когда-нибудь к стенке поставят, и кто-то будет злорадно потирать руки», — мелькало в голове.

Но пока пуля Петрова миновала. Может, потому, что новый генеральный Франц Людвигович Шлиппенбах к нему благоволил. Петров устроил ему шикарную пресс-конференцию, призвав всю местную журналистскую братию, когда Шлиппенбах решил посвятить общественность в планы мусохранцев. Планы у них были грандиозные: увеличить объемы производства продукции как военной, так и гражданской, провести на заводе глобальное техническое перевооружение, увеличить производительность труда. Заработную плату намечалось тоже прибавить. Ну и, конечно, неизбежна оптимизация, потому что пока на танковом заводе один — с сошкой, семеро — с ложкой, управленцев в разы больше, чем основных рабочих. Газетчики написали, телевизионщики показали, Шлиппенбах одно время в Елабинске был популярной фигурой, и это Францу Людвиговичу понравилось.

И еще одно важное задание, успешно выполненное Петровым, получило одобрение генерального. Мусохранцы продолжали скупать акции танкового завода, чтобы никто не путался под ногами и не мешал им единолично творить его судьбу. Но после обнародования Шлиппенбахом грандиозных планов цена на акции сразу подскочила, и надо было как-то ее сбить. Петрову потихоньку передали просьбу генерального организовать слив в СМИ негативной информации о мусохранцах. Чтобы, мол, чуткий рынок соответственно отреагировал, а там, глядишь, и цены на акции упадут. Добросовестный Петров пригласил на «чашку чая» знакомого журналиста, надежного человека Жору и после третьей рюмки коньяка разоткровенничался по-дружески и не без удовольствия, какие эти мусохранцы уроды, что они вс. врут, что настоящие у них планы — угробить завод, растащить его по кускам и распродать. А что они делают с прославленным коллективом! Лучших выщелкивают! Жора по-журналистски в любом состоянии был полемически заострен:

— Володька, вспомни, до новых собственников на заводе тоже собирались оптимизацию проводить да, видно, духу не хватило.

— Согласен, Жорж, это делать надо. Но аккуратно, по-живому не резать. Это ведь люди! У них семьи, дети. Массовая оптимизация — это показатель бестолковости собственников и их топ-менеджеров. Обеспечь завод загрузкой, и никакой тотальной оптимизации не надо. А они что делают? Гражданская продукция получается убыточной, они ее вместо того, чтобы развивать и совершенствовать, постепенно снимают с производства, на большее у них тямы не хватает. Другие заводы в их холдинге уже на ладан дышат, теперь до нашего добрались. Ломать — не строить. Вот о чем писать надо.

Выпили еще по одной.

— Впечатление, что ты — представитель непримиримой тайной оппозиции, и на заводе что-то назревает, типа бунт на корабле. — Жору переполняла ирония. — Статью можно назвать «Партизанский отряд Петрова в действии». Интересно, если с тобой забабахать интервью, что с тобой будет?

— Со мной? Расстреляют, — сказал Петров. — У них разговор короткий, нет человека — нет проблемы. Поэтому действовать надо осторожно и последовательно. Во-первых, никаких интервью, и вообще я тебе ничего не говорил, это так, между нами, а я тебе доверяю. Во-вторых, надо начать с того, что опубликовать мнение авторитетных биржевых экспертов о будущем нашего завода и мусохранцах. Наверняка знающие люди, специалисты, асы своего дела понимают, что мусохранцы — авантюристы и мошенники, что они сейчас надувают мыльный пузырь, который потом лопнет и окатит вонючими брызгами тех, кто с ними связался. Не все же дураки. В-третьих, тебе какую-никакую, а денежку заплатят.

— Твоя идея начинает мне нравиться все больше и больше,— признался Жора.

Жора не подвел, сделал материал, в котором мусохранцы были беспощадно смешаны с фекалиями. По электронке сбросил его Петрову, тот согласовал со Шлиппенбахом, подписав при этом у него трудовой договор на подставное лицо для оплаты услуг журналиста, и статью опубликовали в самой читаемой в местном крае газете, а дальше она воробьиной стаей разлетелась по Интернету.

— Врешь, меня не возьмешь, — ожесточенно думал Петров, продолжая читать по утрам расстрельные приговоры.

После появления газетной статьи в заводских коридорах и кабинетах на него поглядывали кто с торжествующей усмешкой, кто как на покойника. Вызвал на ковер Баранов. Мусохранцы, уезжая на свою малую родину, оставляли его на хозяйстве.

 Он держал в руках знакомую газету.

— Плохо работаешь, Петров, — сказал исполнительный директор без всякого «здрасте», тем более, рукопожатия, и сесть не пригласил.

Но Петрова не надо приглашать, он сам уверенно уселся в кресло, озаботился:

— Случилось что-то, Михаил Петрович?

Баранов холодно взглянул:

— А ты будто не знаешь?

Лицо у Баранова лишено мышц. Однажды, наверное, еще в далеком детстве у него отобрали в песочнице игрушку, он разом посуровел да так и остался на всю жизнь угрюмым, словно маску надел. Недаром заводские остряки, учитывая еще и бритую наголо голову, прозвали его Фантомасом. Исполнительный директор действительно был крайне исполнительным, и мусохранцы это оценили. Они хорошие психологи, сразу видят, кто на что горазд. На заводе болтали, что Баранов новым хозяевам заложил с потрохами всех заводских, у кого водились грешки. Или не водились. Просто заодно порешил всех своих врагов и конкурентов. Мусохранцы, особенно на первых порах, рьяно и со сладострастием взявшись за оптимизацию, не разбирались, кто там из местных прав или виноват, сразу к стенке и — шлеп! Баранов был очень опасен.

Петров понял, что Фантомас в совершенном неведении о тайном поручении Франца Людвиговича. Дело ясное, не будет же Шлиппенбах докладываться о своих замыслах каждому встречному-поперечному. Значит и Петрову не надо засвечиваться.

— Конечно, я тоже читал эту статью, — признался Петров. — Что поделаешь, Михаил Петрович, у нас в стране пресса свободная, что хотят, то и пишут.

— Знаю, какая она свободная. А вот не знаю, за что ты у нас зарплату получаешь.

— Франц Людвигович пока доволен, — вынужден был намекнуть Петров.

— Что ж, посмотрим, как он обрадуется, когда понюхает это дерьмо.

После разговора с Барановым в душе Петрова осело стойкое, зудящее чувство обеспокоенности. Его вдруг озарило, что никто на заводе не знает о тайном задании, кроме самого Шлиппенбаха да еще его помощника по информационной политике мусохранца Курта Цугундера, который передал Петрову просьбу генерального по телефону. Что если Цугундер начнет отбояриваться от своих слов, скажет, что Петров гонит, мол, не было никакого задания. Со Шлиппенбаха вообще спроса никакого, он, хотя и миноритарный акционер, но по любому один из хозяев — что ему взбредет в голову, то и отмочит. Указать ему может только владелец контрольного пакета Вальтер Оттович Шикльбрудер, который редкий гость на заводе, парит он гордой птицей где-то высоко в небесах, какое ему дело до какого-то Петрова, много кого там внизу копошится.

Петров попытался дозвониться до Цугундера, однако мобильный Курта был отключен, а в приемной Мусохранского агргегатного завода сообщили, что Цугундер вместе с шефом улетел в Париж на выставку.

Наведался к Петрову неугомонный Данилыч. Войдя в кабинет, развернул стул спинкой вперед, уселся небрежно, по-кавалерийски, давая понять, что он человек свободный, независимый и просить ничего не собирается. По его сосредоточенно-снисходительному виду Петров предположил, что старик обуреваем важными государственными проблемами.

— Ну что, Владимир Иванович, надо что-то делать, — услышал Петров первые слова и понял, что не ошибся.

— Что именно?

— Спасать завод надо, иначе шиздец ему придет. Я его строил, а эти братки из Мусохранска пока его не угробят, не успокоятся.

— Вы считаете, что они делают что-то не так? — прикинулся дурачком Петров.

— Конечно. Мы же с вами не слепые котята, — сдерживая гнев, сказал Данилыч. — Они же уничтожают кадровый потенциал, скоро на заводе совсем не останется квалифицированных специалистов, и некому будет делать наши знаменитые танки. И главное, обставляют свои делишки по-хитрому. От опытных спецов, которым приходится достойно платить, избавляются, а набирают сопливый молодняк, который ничего не умеет и больших денег не просит, и трубят при этом на весь белый свет: «Мы даем дорогу молодым!». А кто их, молодых, уму-разуму научит, кто им опыт передаст? Кроме того, — чеканил Данилыч, — дошла до меня информация, что по ночам наши станки грузят на платформы и куда-то увозят.

— Станки не наши, Леонид Данилович, — мягко поправил его Петров. — Собственник имеет право поступать по своему усмотрению.

— Да, понятно, станки не наши. Завод, получается, не наш. Может, и страна, в которой мы живем, не наша? — Данилыч зло прищурился.

— Леонид Данилович, все действия товарищей из Мусохранска соответствуют законодательству, — сказал Петров, чувствуя, что атмосфера накаляется.

— Это они тебе товарищи! — хлестанул Данилыч, но сразу постарался взять себя в руки. — Ладно, не обижайся, я так, по-отцовски. Говоришь, законодательство. Но оно же плохое. Наши законы позволяют разваливать заводы, которые могли бы продолжать работать и приносить пользу стране. Наши законы помогают проходимцам уничтожать российскую промышленность. Разве это правильно? Ответь, пожалуйста.

— Согласен, законы не совершенны, их надо дорабатывать, — сказал Петров.

Повисла пауза. Данилыч смотрел в окно, Петров — в стол.

 — Странный вы народ, молодежь, — в печальном раздумье сказал Данилыч. — Вас топчут, как курей, перед тем, как головы на пенек под топор положить. А вы отряхнетесь и побежали дальше кудахтать. В надежде, что под топор попадет голова не ваша, а соседская.

— Леонид Данилович, вспомните свою молодость. Вас тоже топтали, будь здоров, — сказал Петров. — Счет головам на миллионы шел.

Данилыч горько усмехнулся.

— Мы за железным занавесом жили, как вам известно. Настоящей правды мы не знали. А сейчас можно свободно прочитать: где и какой очередной завод крякнул-обанкротился, — старик, перечисляя, начал загибать пальцы, — почему это произошло, сколько людей потеряли работу. Кстати, легко можно узнать, как этот вопрос решается в других, более развитых странах. Там государство не стесняется вмешиваться в дела собственника, если тот оборзел. На то оно и государство, чтобы регулировать процесс, а не наблюдать равнодушно со стороны, как страну потихоньку разворовывают. Этакое государство-самоубийца.

— У нас страна крайностей, — объяснил Петров. — Дай государству волю вмешиваться в дела собственников, оно сразу их всех к ногтю, в кутузку. И будет «мочало, мочало, начинай сначала», непонятно, за что боролись. У нас не умеют находить золотую середину.

— Э, нет. Вот тут вы лукавите! — Старик улыбнулся и остерегающе погрозил пальцем. — Эта байка предназначена для идиотов. В других странах находят золотую середину, а у нас никак не могут найти. Ума не хватает? Неужели у нас все дураки? А может, не хотят искать? Вот я, человек уже очень старый, поживший, много повидавший, уверен без всякого сомнения — не хотят! Поэтому я для чего пришел-то, Владимир Иванович, хотел предупредить, что я пишу письмо президенту России. Не удивляйся потом, если что.

— Сразу уж президенту? — усмехнулся Петров.

— А кому еще? Парень он молодой, умный, совестливый, старается что-то изменить, но трудно ему пробиться сквозь толстозадую, ожиревшую бюрократию. Надо парню помогать.

— Хотите, расскажу, что будет дальше? — оживился Петров. — Из Москвы придет поручение местным властям разобраться, вас вызовут, выслушают, побеседуют, поблагодарят, на заводе проведут проверку и сообщат наверх, что меры, принимаемые на заводе с целью санации, соответствуют законодательству. И правильно сделают, закон есть закон. Не надо писать президенту, Леонид Данилович! Толку не будет, только мусохранцев озлобите, на заводе и без этого обстановка напряженная.

— Ага, уже сдрейфил, — засмеялся Данилыч. — Не боись, Володька, война — фигня, лишь бы не убило. Не привык я в окопах отсиживаться, все еще сам удивляюсь, как жив остался. Ладно, я пошел, а ты сиди тут и дрожжи, как заячий хвост.

И он ушел, не отказав себе в удовольствии на прощание хлопнуть дверью так, что стены вздрогнули.

У Петрова добавилась еще одна забота. Из отдела кадров пришло письмо с уведомлением, что согласно приказу об оптимизации две штатные единицы редакции заводской газеты должны быть ликвидированы. Раньше мусохранцы успокаивали народ, еще не оптимизированный, обещанием увеличить получку за счет зарплаты народа, уже оптимизированного. Но постепенно собственники начали понимать, что заводчане — люди неприхотливые, запуганные и разобщенные, каждый за себя, а значит — на активный протест не способные и стерпят любую наглость. Поэтому на совещаниях в выступлениях мусохранских начальников постоянным упреком звучало сетование на то, что выработка на одного работника танкового завода очень мала, в США она столько-то, в России в разы меньше. И разговоры о каком-либо увеличении зарплаты прекратились. Оптимизация в редакции означала, что у остающихся сотрудников объем работы увеличится вдвое, а копеек в кармане не добавится. Разбегутся люди, обвинят мусохранцы Петрова в неспособности организовать работу, и будет ему тогда «секир-башка».

Петров пошел в отдел кадров. В небольшом кабинете за небольшим столом сидел небольшой человек Вася Ершов. С ним Петров учился в институте. Ершов, скрючившись за компьютером, лихорадочно набирал текст, то и дело сверяясь с бумагами на столе.

— Я же просил никого не пускать. — Он недовольно повернул голову к двери.

Секретарша из-за спины Петрова пожаловалась:

— Я не пускала, Василий Сергеевич, но он меня не слушает.

Василий Сергеевич глянул на Петрова, который стоял перед ним, лучезарно улыбаясь.

— Ладно. — Ершов отмахнулся от секретарши и кивнул непрошенному гостю: — Проходи, раз уже пришел.

Поручкались. Петров — крепким, энергичным рукопожатием, Ершов дал за ладошку подержаться. Вася явно забронзовел. Поговаривали, что, став внезапно главным кадровиком на заводе, Ершов иногда забывал здороваться с бывшим сослуживцами по инструментальному производству, где он ранее трудился на малозначительной должности — инспектором по кадрам. Помнится, Петров как ни встретит Васю, тот жалуется на жизнь: мол, начальство его не понимает, зарплата никакая, этот дурак, тот вредный, все вокруг плохие, он один хороший. Петров, ностальгируя по разгульному студенческому братству, однажды взялся похлопотать за Ершова перед его начальством, но, услышав о Васе кучу нелестных слов, застыдился своего протеже, окончательно уяснив, что главная беда Васи как была, так и осталась — неумение ладить с людьми. Тем не менее, теперь, когда жизнь на заводе круто перемешалась, Петров держал Васю в стратегическом резерве, надеясь на дружескую помощь, если совсем прижмет.

 — Да вот, зашел поздороваться да проведать однокашника, как ему трудится на новом месте, — запел жизнерадостную песню Петров, сразу стараясь задать разговору доверительный, панибратский настрой.

— Тружусь аки пчела, — хмуро пошутил Ершов, испытующе вглядываясь в Петрова и покачиваясь из стороны в сторону на офисном стуле-вертушке. Предупредил: — Времени в обрез, сразу говори, что у тебя.

— Из наших-то видел кого-нибудь? — Петров не хотел торопиться.

— Из наших? — Ершов наморщил лоб. — Да вроде бы никого уже давно не видел… Да, Иванов умер. Слышал?

— Конечно. Мы же вместе с тобой на похоронах были, — весело напомнил Петров, отметив про себя, что от Васи никакой радости не дождешься, все его мысли за упокой. — Захожу, Василий, к тебе в приемную, народу как килек в консервной банке. Большим человеком стал. Поздравляю!

— Спасибо. Жизнь, она штука непредсказуемая. — Ершов устало усмехнулся.

— Это верно. Работы добавилось? — с ноткой сочувствия спросил Петров.

— Еще как добавилось, — вздохнул Ершов. — Замучили, подавай им отчет чуть не каждый день. И темпы снизить не моги. До конца года хоть умри, а оптимизируй тыщу человек. У меня люди вконец измотаны, в отделе их осталось-то раз — два и обчелся, я же должен другим пример показывать.

— Никак понять не могу, почему они так жестко оптимизируют, — признался Петров, как бы размышляя. — Не перегнуть бы палку. А, Василий?

Ершов тер пальцем висок, зажмурив один глаз, другим буравил Петрова.

— Блин, башка распухла… Слыхал я уже такие разговорчики. От тех, кто работать не хочет. Привыкли лоботрясничать.

Петров почувствовал, что ступил на опасную тропу. Ершов разговаривал с ним, как с чужим, будто не было вместе выпито море дешевого портвейна в общежитских посиделках. Ни разу Петрова не назвал по имени. Ведет себя по-хамски, торопит. А ведь еще совсем недавно канючил: помоги да помоги. Теперь будет мстить за то, что Петров не помог.

— Погоди, Василий. Конечно, ты прав, лоботрясов у нас хватает. Но ситуации разные бывают. Вот, пожалуйста, пример. В нашей заводской газете трудятся четыре женщины, добросовестные, опытные журналистки. Объем работы у них выше крыши, четыре газетные полосы раз в неделю надо заполнять интересной, полезной для заводчан информацией. Раньше работали вшестером, но с двумя пришлось расстаться сразу, как пришли новые собственники. Теперь ты предлагаешь убрать еще двоих. Но этак можно вообще газету угробить.

— Ну и что? — спросил Ершов.

— Как что? Именно сейчас, когда на заводе полным ходом идут реформы, надо людям как можно подробнее разъяснять, что, куда и зачем, чтобы сплетен поменьше было. Без газеты в этом деле не обойтись.

— Не надо ничего объяснять, работа есть и пусть радуются, — сказал Вася.

— Не понял. Газету что, вообще собираются закрывать? — спросил Петров. — Пятьдесят лет была нужна, а тут не понадобилась?

— А на кой она нужна, разве только воду мутить. Вальтер Оттович Шикльбрудер четко сказал: здесь будет промышленная площадка. Это означает, что люди будут работать, а не лясы точить. — Ершов помолчал, внимательно всмотревшись в озадаченного Петрова. — А ты, Петров, неправильно себя ведешь.

— Да? — удивился тот.— Это как?

— А так. С генеральным постоянно о чем-то шушукаешься, а Баранова Михаила Петровича игнорируешь, в прятки с ним играешь, скрытничаешь. Областным газетам позволяешь на собственников помои лить. Мы все про всех знаем, у нас служба безопасности хорошо работает. Такая позиция до добра не доведет. И с общественностью ты тоже плохо контачишь, ветеранов выпустил из-под контроля. Данилыч с каким-то письмом бегает по заводу, тоже помоев наготовил. Смотри, Петров.

— Ладно, я понял. — Петров встал, почувствовав, что надо уходить, пока он в нахлынувшей ярости не натворил в этом кабинете непоправимого. — Скажи прямо: поможешь?

— А от меня ничего не зависит. — Вася развел руками и крутанулся на стуле. — Я человек подневольный.

Петров вышел из отдела кадров мрачный и подавленный, руки дрожали, когда закуривал. Дело принимало опасный оборот. Мусохранцы как были, так и оставались на заводе хозяевами, но, судя по всему, Баранов, как главный исполнитель их решений и указаний, формировал под себя свою команду, на которую можно положиться в своих делишках, и подбирал людей, чья судьба наглухо зависела от него. Ершов, благодаря Фантомасу, вылезший из грязи в князи, зубами землю будет грызть, чтобы угодить благодетелю. А Петров для Баранова лошадка темная, ненадежная, от таких лучше избавляться.

Он позвонил Данилычу на мобильник.

— Леонид Данилович, на заводе только и разговоров, что о вашем письме. Вы его уже отправили?

— Нет, дорабатываю, — ответил старик. — А что?

— Может, мне покажете? Я, наверное, один его не читал, — сказал Петров.

— Успокойся, никто не читал. Ну, кроме жены, сыновей и младшей внучки, она текст на компьютере набирала.

Данилыч мужик проворный, годы ему не помеха. Через пару часов Петров держал письмо в руках.

«Уважаемый Президент!

Пишет Вам ветеран Великой Отечественной войны, кавалер ордена боевого Красного Знамени, медали «За отвагу» и других боевых наград Потапов Леонид Данилович.

Взяться за письмо заставила меня сильная боль, которую я испытываю за нашу многострадальную страну Россию. Неладное творится в нашем государстве, и нужно что-то делать.

Своим письмом я не открою Вам какую-то тайну. Обо всех наших безобразиях открыто пишут наши же газеты и показывает наше же телевидение. Все обо вс.м знают, но почему-то мало чего делается, чтобы от безобразий избавиться.

Есть у меня вопросы, да и не только у меня, на которые не могу найти ответ, а есть только предположения, догадки. Может, Вы мне поможете, и если я не прав, поправите меня.

Первое. Почему немцы, которых мы победили в войне ценой миллионов погибшего народа, живут во много раз лучше нас?

Мое предположение: потому что они стараются делать все разумно, и мнение немецкого народа обязательно учитывается, когда принимаются важные государственные решения. В России на мнение народа не обращают внимание. Не зря в Государственной Думе у нас сидят только богатые люди или их представители, нет там ни одного рабочего, ни одного крестьянина, а значит, законы принимаются только в пользу людей богатых. Потому и живет хорошо в России только кучка людей богатых.

Второе. Коррупция пропитала нашу страну сверху донизу. Об этом и Вы, уважаемый Президент, говорили неоднократно. В солидных газетах пишут о том, что миллиарды народных денег неизвестно куда потрачены, а если говорить попросту, то их своровали. Но никто не наказывает тех, кто своровал. И еще. Россия — страна богатейшая, мы сами можем себя прокормить. Но почему-то закупаем продовольствие, часто — некачественное, за границей: говядину, курятину, даже картошку. Даем работу иностранцам, а россияне сидят без работы.

Мое предположение: наверху, рядом с Вами, уважаемый Президент, сидят люди, которые намеренно и целенаправленно разворовывают наше государство, за взятки принимают решения покупать заграничное, тем самым, гробя нашу промышленность и сельское хозяйство. А ведь нефть когда-нибудь кончится. И никто не хватает их за руку, потому что они делятся деньгами с теми, кто должен ловить. Ловят только тех, кто не поделился, или врачей, гаишников, учителей — тех, с кого нечего взять.

Третье. Я всю жизнь проработал на военном предприятии. Наш завод делает танки. Советский Союз обвинялся врагами в том, что вся его промышленность была нацелена на производство вооружения и военной техники, поэтому они у нас лучшие в мире. Сейчас наши генералы заявляют на весь мир, что наши вооружение и военная техника — плохие, и надо покупать это за границей. Снайперские винтовки мы уже покупаем у англичан и финнов, десантные корабли и ночные прицелы для танковых орудий — у французов, легкую и прочную броню — у тех же немцев, поговаривают, что бронетранспортеры и танки станем покупать у итальянцев. Очень показателен пример с самолетом-беспилотником, который крайне необходим российской армии. Почему бы его не сделать нам самим? Но наши военные объясняют: пять миллиардов народных денег было потрачено на разработку нашего самолета-беспилотника, но ничего не получилось. Но это же смешно! Тех, у кого не получилось, надо гнать в шею, а дело поручить талантливым людям, которых в России немало. Ведь речь идет об обороне страны! Разве это не сумасшествие ставить себя в зависимость от потенциальных противников?

Мое предположение: кому-то выгодно закупать вооружение и военную технику за границей, потому что, благодаря этому, у кого-то растет материальный достаток. Кому-то выгодно вообще задушить российскую военную промышленность, что успешно и делается. Достаточно посмотреть, в каком неприглядном состоянии находятся наши оборонные заводы, которые, несмотря ни на что, выжили за счет экспорта и еще пока работают.

Как же так? Фашистов мы победили, а своих воров и мошенников вывести на чистую воду не можем. Ума нам не занимать, мы не глупее каких-то сингапурцев, хорошо бы еще иметь сильное желание избавиться от этой напасти.

Возможно, я не прав, но переубедить меня смогут только разумные, эффективные действия власти и улучшение жизни народа.

Извините за беспокойство.

С уважением, фронтовик Л. Д. Потапов».

— Ну, и где про наш завод-то? — разволновался Петров. — Вы же хотели всю правду рассказать.

— Подумал я, посоветовался со своими: а чего мельчить? Надо мыслить глобально. Если в стране начнут бороться с мошенниками, то и до нашего завода доберутся, — ответил Данилыч. — Ну что, отправлять письмо?


* * *

Петрова расстреляли февральским морозным утром в 8 часов 15 минут по местному времени.


* * *

В мире ином, без завода, жизнь неожиданно спокойная и размеренная. Никому Петров не нужен, никто не донимает телефонными звонками, ничто не заставляет рано утром просыпаться — валяйся в постели, пока бока не заболят. Ночью ему не спится, думает, думает, потом устанет думать, но все равно не спит. Люди вокруг ходят медленно, как под водой, голоса их удесятеряются гулким эхом, автомобили за окном ползут, как черепахи, словно водители все разом забыли снять машины с «ручника». В мире ином, без завода, можно в любое время суток налить глубокую рюмку холодной водки и классически ее выпить, как бородатый купец в киношке, смачно крякнув, закусив хрустящим соленым огурцом. Можно под постоянным хмельком бесцельно бродить по квартире, мурлыча под нос бесконечную, никому непонятную песню, время от времени пугая жену и детей неожиданным смехом и восклицанием: «Во, дают, ребята! Ну, молодцы! Ты понял, а?». В мире ином, без завода, надо бы вытащить во двор ковер и выхлопать — не хочется. Надо бы выпить таблетки от давления — не хочется. Надо бы искать работу — не хочется, да и как ее найдешь в моногороде, где и в дворники-то устраиваются по большому блату, а Петров разве пойдет в дворники? Стать посмешищем? Никогда в жизни!

Позвонил брат из соседнего города, где он во время учебы женился да так там и остался. Брат по телефону шибко ругался, проинформированный кем-то из родни о житье-бытье Петрова.

— Ты, говорят, в душевном комотозе? Забыл, что при капитализме живешь? Никто тебе ничего не принесет на тарелочке с голубой каемочкой. Никому ты не нужен, кроме семьи. Мне люди нужны толковые да надежные, а ты хренью занимаешься. Давай приезжай, вместе будем крутиться-вертеться.

Строительный бизнес, которым брат с некоторых пор занимался, шел, по его же словам, через пень-колоду, однако он уже купил квартиру в центре города, отдыхать ездил не в какую-то Турцию, а в Швейцарию или на Канары, и машина-то у него была не какая-нибудь дешевая иномарка, а крутой внедорожник.

 — Плюнь за завод, ему все равно каюк,— сказал на прощание брат.


* * *

Спустя год Петров, приехавший в Елабинск проведать больную мать, ранним утречком топал быстрым шагом на автостоянку, где оставил машину на ночь. Часа через три он рассчитывал быть на работе. Улица была пустынна, падал снежок, дворник долбил ломиком скользкую наледь на тротуаре.

Что-то знакомое мелькнуло в облике дворника. Петров остановился.

— Привет, — неуверенно сказал он, боясь ошибиться.

— Привет, Володя, — откликнулся Ершов, не переставая сноровисто долбить.

— Подрабатываешь, что ли?

Вася хмыкнул, сплюнул.

— Работаю, а не подрабатываю. Когда кушать хочется, всякая работа почетна. Меня же с завода тоже турнули.

— Вот как? Кому не угодил?

— Фантомас, шкура продажная, к себе вызвал и говорит: тобой не довольны, ты уволен. А сам потом своего родственничка на мое место пристроил. Но недолго музыка играла, недолго фраер танцевал, Фантомаса тоже выпнули.

— Да ты что? — удивился Петров.

— Причем, покуражились над ним, гадом, будь здоров, они это любят. Назначили на его место какую-то мадам, а ему ничего не сказали. Она из Мусохранска приехала, он ее честь по чести встретил, обедом в ресторане накормил, в лучшую гостиницу прописал, по городу экскурсию устроил, привез к себе в кабинет для делового разговора, а она ему типа: пошел вон, чтобы через полчаса ни одной твоей вещи здесь не было. И матом его, говорят, обложила. Фантомас было дернулся, а у нее — охрана. В общем, выпнули его за ворота, как паршивую собаку, сейчас без работы сидит.

— Как Данилыч поживает, не знаешь? — спросил Петров.

— Никак не поживает, помер Данилыч. Еще при мне, я от завода помогал похороны организовывать. Мужики говорят, тихо без него стало на заводе, как в гробу. Ты-то как?

— Нормально. — Петров посмотрел на часы. — Жалко Данилыча. Ладно, побегу. Пока.

И он заторопился вперед. Ему было некогда.
 

Tags: Однокурсники, Писатели
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments