Виталий Волобуев (g_gumbert) wrote,
Виталий Волобуев
g_gumbert

Categories:

Проза Александра Филатова. Лотерея



АЛЕКСАНДР ФИЛАТОВ (1943-1988)

ЛОТЕРЕЯ

— Ну что, Фросютка, не пришла ещё газетка, часом? — спрашивал дед Ефим проходившую мимо почтальоншу.
— Нет, дедушка. Да вы не беспокойтесь — как придёт, я принесу сразу,— говорила Фрося, останавливаясь у распахнутого окна.
— А... Ладно, внучка, ладно! Ты ужо не обнеси стариков, ждём вот!
— Обязательно не обнесу.

Фрося с неделю назад вместе с пенсией принесла в Ефимов домишко полурублёвую лотерею. Старик вначале отказался её взять, ссылаясь на то да сё — нехватку масла, стоптанные валенки и кое-что по мелочи — но девушка была так хороша, так мила, так разводила руками: куда же мне их деть?— что он, наконец, согласился, взял-таки билет при условии, что Фрося занесёт газету с этой самой таблицей.

Вот и подкарауливал Ефим каждый день «почтаршу» — открывал створки окна и, отмахиваясь от настырных мух, ждал...

Доживал старик с женой спокойно и не ждал никакого выигрыша, но в нём было подожжено старческое беспокойство: никак не укладывались в сознании слова Фроси, что этот билет может осчастливить человека на многие годы, а то и на всю жизнь.

— Понимаешь, Мотя, — обращался он часто к бабке. — Не возьму в толк, чтобы этот самый билет кому-то счастье принёс. Что он — писание какое аль куча денег?
— Фимушка, — говорила бабка, — и ты на старости лет голову ломаешь... Суета одна. Они вон думают, что в телевизоре живые люди ходят, а то — одна мелькотня... Молодые, Фим, вот и чудят...
— Ты не путай телевизор с билетом, билет — это обчегосударственное дело, так в газете написано, — говорил Ефим.

Говорили они так каждый день, садясь рядком на старенький диван, пока в воскресенье, наконец, на Петров день, Фрося не подала в окно газету и сказала, что возвращать её не надо, что газета идёт в розницу.

Ефим порылся в картонном скороходовском ящике и среди лоскутков и ниток нашёл свои очки в железной оправе, с тесёмками вместо заушных рычажков. Он приладил их поудобнее на кончике носа, развернул газету и пополз на четвёртой странице по длинным столбцам глазами и пальцем. Как иголку в сене искал. Останавливался поминутно, сверял и перепроверял цифры, пока не упёрся в третьей колонке на шестизначное число, похожее точь-в-точь на то, какое было в лотерейном билете. Ещё много раз шептал числа, но всё сходилось: и то длинное, что и выговорить не умел Ефим, и то короткое, привычное, похожее на число месяца в отрывном настенном календарике. В конце концов разобрал и слова по буквам: автомобиль «Запорожец».

Странно колыхнулась душа, когда он справился с последним столбиком — печатной суммой в несколько значков. Он газету закрыл и билет в неё вложил, но по-прежнему оставался в комнате, тронутой полумраком.

— Фимушка,— услышал он голос, будто и не Мотин голос, и обернулся на него.

Вначале даже и глазами не признал её, стоящую с разинутым ртом и подоткнутым фартуком, но когда она снова повторила своё «Фимушка», понял, что ужинать пора, и встал.

— Фимушка,— говорила и хлопотала, как наседка, Матрёна. — или вздремнулось тебе. А я уже и лапшички справила, и взвару отцедила...

Старик вошёл в маленькую кухоньку, молча уселся на табурет, бессмысленно взбалтывая содержимое миски.

— Или приболел, Фим?
— Да неможется как-то, Мотя. Вроде как бы опять с животом...
— Что ж ты молчал, горе мое? Взвару натощак надо, — запричитала она, забегала и стакан с бесцветной бурдой подала,— вот, выпей — и как рукой снимет... А если что, я и воды согрею, компрессик сготовлю.

— Мотя, — сказал Ефим, отставляя стакан, — выиграл билет-то!
— Что ты! Или ошибся, может? — всхлипнула старуха и руками замахала, словно мух гнала.
— Так что — ошибся? Вон автомобиль выпал на билет.

Он протянул было газету, но вспомнил, что бабка почти не смыслит в писаном, побожился крепко. И только тогда поверила Матрена.

— Так как же, Фимушка, быть-то?
— Плохо, Мотя,— начал старик,— что мы вот такие бездетные с тобой, а то билет быстро определили бы детям, а? Как думаешь?
— Что ж тут думать, Фимушка? Кабы я родила Алёшеньку, и вырос бы он у нас соколиком, антомобиль бы ему как раз пришёлся... А ездил бы он к нам, а ездил бы... что начальник большой... И шляпа у него была бы зелёная, такая, как у директора школы. И катал бы нас!— сказала и беззвучно засмеялась Матрёна.

— А ты, Мотя, ездила когда-нибудь в легковушке?
— Да что ты, Фим, какая легковушка? Я и не видела, как она там во внутри сделана... Наверно, страсть как!
— Я катался,— мечтательно проговорил старик. — Давно, правда, катался... А где б ты села, Мотя,— впереди или сзади?

Как хохлатка, встрепенулась, даже выкрикнула немного обидно:

— Ну, уж так и сзади! Я б зли Алёшеньки села, как гоголка, платок бы новый накрыла...
— Я б — сзади, чего впереди маячить?.. Может, Алёша посадил бы рядом жену или дочку. Позади, Мотя, тоже хорошо — всё видно...

— Мотя,— проговорил Ефим после продолжительного молчания,— боюсь я за Алёшу, случаев много всяких. Вот недавно разбился один: и машина, и он с жинкой — полностью погибли. Если я неправду говорю, так спроси хоть у кого. На этих самых машинах смерть к людям часто приходит.

— Так что ж, не надо брать?
— Оно, конечно, — продолжал Ефим,— нам бы хорошо было, если б Алёша к нам, как начальник, приезжал: смотришь, и малину не топтали бы и пакости всякие не писали на заборе...

— Да, Фим, вчера вот сказала Любашке, что детвора её всю малину загубила, так она ещё нас и обругала с тобой. Кричит: в гроб собрались забрать свою малину?..
— Потому, Мотя, надо с Алёшей поговорить, чтобы тише ездил, а тогда он найдёт управу, до самого сельского дойдёт, а то и дальше, а там быстро Любке хвост прищемят.

Неожиданно Ефим раскашлялся глухо в тоскливо. Матрёна встала, зажгла свет и завозилась у печки. Насовав через дверку дровишек с пилорамы — щепу, мелкую стружку, обрезки и прочий мусор — быстро вскипятила воду и пучок грудь-травы сунула. Ефим отхлебнул несколько глотков — легче стало.

— Выйду на воздух и цигарочку выкурю, а то до утра не засну.
— Так ты не отходи от крыльца,— предупредила Матрена,— а то чего недоброго... А газетку с билетом я под перину спрячу... И ляжу.

Ефим вышел на улицу. Тёплая летняя ночь дышала покоем и свежестью, тополиным запахом и запахом малины. В пруду бесились лягушки, и хлестал хвостом неспокойный сазан. Кое-где на окраинах села кричали петухи да в дальних лугах хлопотал коростель.

Старик выглянул из-за створки ворот и увидел пустую улицу. Только напротив, у входа в лесопилку, сидел на бревне под электрическим фонарем Стёпа, чистейший москаль, сторож и сосед Ефима.

Ефим, не раздумывая, перешёл улицу и толкнул в плечо дремавшего сторожа.

— Ну, чаво ты, опять за огоньком?— спохватился и выкрикнул сторож.
— Кажин день у тебя огоньку нет,— пробурчал, но полез в карман и затарахтел спичками.— Кажин день и ночь... чаво своих не покупаешь?

— Ладно, Стёпа, я пошёл тогда,— сказал Ефим.
— Чаво, чаво пошёл? И слова ему не скажи. Кажин раз так — хоть раз промолчал бы. Чуть чаво — и пошёл зараз. На тебе спички — жалко, что ль... а мене эту самую, как её, цигарочку.

Ефим подал ему папиросу и зажёг спичку. Они закурили, посидели молча с минуту, с минуту покашляли вразнобой, перхаясь дымом и воздухом.

— Стёпа,— сказал наконец Ефим спокойным голосом,— вот ты мужик понимающий, скажи мне, что если кто выиграет антомобиль по облигации?
— Как эт что?— взбунтовался Стёпа.— Ежли выиграет — ясно, что выиграет... Постой, Яхим, как эт выиграет? По какой такой облигации?
— По какой ещё? По нашей, конечно... По какой же иначе?

— Раз по нашей — то понятно! — перебил его Стёпа.— Чаво ж тут спрашивать, сам понять должен... Только если та облигация послевоенная, толку, мало — всё равно не выиграет. Потому что те облигации, к примеру, не выиграют, а руб за руб идут. Вот у тебя, скажем, на сто рублей — иди и десятку получи... Ежли по-старому всё, так денег не настачатся! Да ты, Яхим, всё равно не поймешь, ты в этом деле слабый как бы головой... Дай-ка цигарочку!

— Ты вот, Стёпа, в азарт не входи, — подавая папиросу, сказал Ефим, — ты вот, если умный такой, лучше скажи, когда человек по билету выиграл автомобиль, так ему и отдадут его?
— Ежли по билету — незамедля отдадут!.. Постой, по какому такому билету? Что-ся не слыхал, чтоб по билету…
— Да по этому. — Ефим память напряг, — что за полтинник продают.

— И говорил бы сразу, а то только время здря потратили. Тебе-то ничего, а у меня работа как никак... Тут такое дело, Яхим, — засовывая за ухо папиросу, продолжал Стёпа, — за полтильник, говоришь?
— За полтинник!

— Мудрено! Мы как-то с зятем и не обсудили это.. Ну да ладно, слухай унимательно. С одной стороны — это крупная дурь, чтоб антомобиль за полтинник. Антомобиль, к примеру, стоит тыщи. А с другой — тут политический вопрос... Да ты, Яхим не куняй, а улавливай, что я говорю, оно хоть и трудно, но слухать будешь — дойдёт. Возьми меня... Дай-ка папироску. Дак, говорю, поперва зять смеялся с моей политики, а теперь я его забиваю. Он мне, к примеру, про атеизьму, я ему — про Зраиль.. И забиваю, Яхим, не выспорит у меня... Так ежли с политики глянуть — отдадут и за полтинник, как всё рамно медаль за проявление. Ежли трудятся кто, почему же не отдать? Враз отдадут и за полтинник — жалко разве проявленному человеку?

— Что-то ты гонишь, Стёпа, непонятное... Вот если я — выиграл.
— Я тебе говорил, Яхим. что трудно понять, а ты говорил, что поймёшь. Не выходит у нас культурного спору... Подожди, как эт ты выиграл?.. Эт ежли кто честный, там герой труда или ударник, что стахановец, значит. А ты — пеньсянер. Чудно,— проговорил Стёпа и головой покачал.

— А я выиграл, Стёпа, разозлился Ефим,— не стахановец, а выиграл.
— Чаво ты морочишь голову? Чаво?.. Ежли украсть что пришёл — так и скажи, а то напал — антомобиль, антомобиль,— шумно горячился сторож,— а я тебе говорю: тут без политики нельзя. Где это видано, чтоб всяким Яхимам антомобили за полтильннк выдавали? Тебе лисапед не за что... Я на виду усю жизнь, первым был на колхоз — и то... Так что тебя рамнять со мной? А то антомобиль ему за полтинник! К тебе за налогом придут бывало, а ты — в кукурузу нырь... Ежли укpacть пришёл, заявляю: доску не дам, по счету они... Обапалок бери и уматывай! Зубы нечего мне шептать.

— Нужен мне твой обапалок! — вскрикнул Ефим.
— Валяй тогда. Не дам ни одной доски, умру, а не дам, уходи, а то шуметь буду... Мне что свой, что чужой — никому не позволю, потому что все оне по счету...

— Стёпа,— упавшим голосом сказал Ефим,— не надо мне и доска твоя, чего ты разошёлся!
— Так бы и дамно, а то обапалка ему мало... Дай-ка ещё одну... Я не жадный, Яхим. Ежли б была, я б дал. Там одна труха. Ежли б намекнул днём — я б оставил. Весь день возили, с вагон в Никольск отправили. Да ты, Яхим, не расстраивайся здря. Я там одну припрятал, так отдам тебе, ежли надо, от сердца оторву, а отдам... Да подожди ты. Яхим, куда ж ты?.. Яхим! Ну вот, уже и обиделся, а что я такого?.. Яхим, иди сюда! У меня тут ещё одна на примете... Яхим... Яхим...

Газета «Ленинская смена» от 29 сентября 1979 года

Читать на Литературной Белгородчине

Tags: Александр Филатов, Литературная Белгородчина
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments